5.1. Первое заявление и официальная позиция государства

В материалах есть заявление в Генеральную прокуратуру от 1 августа 2022 года. На одной странице в нём упоминается депутат Лаурюнас Кашчюнас, на другой — Мантас Мальдейкис. Возможно, речь идёт о двух заявлениях, возможно, допущена ошибка. Но даже такие расхождения требуют проверки.

В заявлении неоднократно используются слова «возможно», «в основном», «могут оцениваться». А центральная претензия сводится к тому, что деятельность моей ассоциации якобы не соответствовала официальной позиции Литвы. Но официальная позиция государства и уголовный закон — не одно и то же. Несогласие с политическим курсом властей не может автоматически становиться преступлением. Иначе свобода выражения мнения существует лишь до тех пор, пока мнение совпадает с официальным.

5.2. Минск: министр, визы и гостинцы

В обвинительном заключении подробно описана поездка в Минск в январе 2022 года. Обсуждались вопросы электроэнергии, транзита через Клайпеду, туризма и визового режима. При этом программа встречи, как указано в материалах, была подготовлена белорусским Министерством иностранных дел по собственной инициативе, в одностороннем порядке.

В переписке же обнаруживаются вполне прозаические вещи: туристическая виза, страховка, гостиница, небольшая сумма денег, фотографии для пропуска, сбор средств на гостинцы. В другом письме, которое цитируется обвинением, Альгирдас Палецкис пишет другим людям: «А мы людей соберём». Но это не моё письмо и не мои слова. Я прошу суд не смешивать действия разных людей и не приписывать мне чужие сообщения только потому, что они оказались в одном деле.

5.3. Референдум: восемнадцать секунд

Отдельное место в обвинении занимает моё присутствие на референдуме в Беларуси 27 февраля 2022 года и последующее интервью. Мне приписываются высказывания о том, что большинство опрошенных поддерживало изменения Конституции, люди понимали, зачем она нужна, серьёзных нарушений во время голосования не было и жители были довольны проведением референдума.

Однако первые два утверждения передают ответы людей, с которыми я общалась до голосования. Остальные являются моей оценкой увиденного.
Обвинение не приводит конкретных свидетелей или экспертных заключений, которые опровергали бы мои слова, и не доказывает, что я заведомо знала об их ложности.

При этом в обвинительном заключении говорится, что я и Юрайтис знали о «возможно совершённых» нарушениях. Но знание о возможности чего-либо — не то же самое, что знание о конкретном установленном факте.

Видеозапись телепередачи, на которую ссылается обвинение, показывает меня в кадре всего восемнадцать секунд. И именно этому короткому появлению приписывается влияние на признание результатов референдума. Я была приглашена и аккредитована Центральной избирательной комиссией Беларуси как наблюдатель. ОБСЕ приглашено не было. Но отсутствие наблюдателей от ОБСЕ само по себе не доказывает, что каждый человек, который присутствовал на референдуме, совершил преступление.

5.4. Закон, который меняется вместе с обвинением
 

Есть и юридический вопрос, который я считаю принципиальным. Мне вменяется статья 118 Уголовного кодекса Литвы в редакции, вступившей в силу 2 июня 2022 года. А действия Юрайтиса, которые, по версии обвинения, закончились 11 мая 2022 года, оцениваются по прежней редакции закона.

При этом перечисляются одни и те же эпизоды: встреча в Минске, конгресс, интервью, посещение электростанции. Почему одинаковые по характеру действия оцениваются по разным редакциям закона? Если обвинение считает преступление длящимся и утверждает, что оно продолжалось после изменения закона, это должно быть ясно и конкретно изложено. Но нельзя просто выбирать нужную редакцию закона для каждого участника, не объясняя оснований.

Законность уголовного преследования начинается с простого правила: человек должен отвечать по закону, действовавшему во время совершения вменяемого ему деяния.

5.5. Электростанция и слова, которых нет
 

В обвинительном заключении говорится о посещении Островецкой атомной электростанции 11 мая 2022 года и распространении недостоверной информации о её безопасности. Но где именно приведено конкретное ложное утверждение? Что именно я сказала? Какая фраза признана недостоверной и на основании какой экспертизы?

В материалах цитируются слова о возможности поставок электроэнергии и предложения задавать вопросы чиновникам. Названия видеороликов — «Вопрос, который должен был убить министра энергетики Беларуси» и «БелАЭС о 35 тысячах дефектов — комментарии белорусов» — тоже не похожи на рекламную кампанию в поддержку безопасности станции.

Есть и противоречие со свидетелем Гедрайтисом: в числе посетителей электростанции он упоминается в материалах обвинения, но на допросе 28 октября 2022 года заявил, что не был ни на какой атомной станции. Прошу суд не подменять установление конкретных фактов общими оценками и пересказами.

5.6. Собеседник под псевдонимом
 

Отдельный эпизод связан с Евгением Степаненко, гражданином Беларуси, который общался со мной в Telegram под псевдонимом Jack Parow. ВГБ характеризует его как сотрудника КГБ, действовавшего под прикрытием. Но в материалах одновременно говорится, что его биография и деятельность «вызывали подозрения», и утверждается, будто мы осознавали, что он не представляет Министерство иностранных дел.

Подозрение — не знание. Если человек вызывает подозрения, это ещё не означает, что собеседник достоверно знает, кем он является. В переписке обсуждались обычные вопросы, в том числе наблюдение на референдуме. Обвинение также приводит пересланные сообщения, слухи, ссылки и информацию о публичных событиях. Но не всякое пересланное сообщение является секретной информацией, а не всякое общение — выполнением задания.

Большая часть писем ДГБ о Степаненко датирована уже после начала расследования. Если служба знала, что он является сотрудником КГБ, почему не предупредила меня? Почему позволила общению продолжаться, а затем стала использовать его как аргумент обвинения? Я не утверждаю, что имела место провокация. Я прошу суд проверить обстоятельства общения и установить, не повлияло ли поведение государственных органов на события, которые впоследствии стали частью обвинения.

5.7. Москва: сорок шесть кадров
 

Пять страниц обвинительного заключения посвящены сорока шести фотографиям, сделанным во время моей поездки в Москву в июле 2022 года.
На фотографиях — люди, мероприятия, встреча с Марией Бутиной, книга «Тюремный дневник», неизвестные мужчины с фотоаппаратом. Обвинение пишет о финансировании и связях с различными фондами. Но фотография с человеком не доказывает получения от него денег. Разговор о возможности обратиться в фонд не доказывает, что заявка была подана, а деньги получены.

Более того, свидетели рассказывали, что расходы на поездку и проживание оплачивались из собственных средств и совместно. Намерение подготовить заявку — ещё не получение финансирования. Фотография — ещё не финансовая операция. А знакомство — не преступление.

5.8. Час у Соловьёва
 

Я не отрицаю своего участия в передаче «Соловьёв Live» 28 июля 2022 года и не отказываюсь от сказанных там слов. Я действительно высказывала мнение, что Россия и Беларусь не представляли угрозы Литве, что они могли бы быть важными партнёрами, говорила о необходимости открытия представительства и произнесла фразу: «Ваша победа — наша общая победа».

Суд вправе считать эти слова ошибочными, неуместными или политически неприемлемыми. Но вопрос здесь другой: являются ли они сами по себе содействием другому государству в действиях против Литвы в смысле статьи 118?

Я никого не призывала убивать. Не призывала к насилию. В других выступлениях, в том числе, когда говорила о смене власти, подчёркивала, что речь идёт о законном пути и что это моё личное мнение. Нельзя подменять доказательство конкретного состава преступления политической оценкой сказанного.

В ноябре 2025 года в Сейме были зарегистрированы проекты норм об информационной деятельности враждебного государства против Литвы и о публичном подстрекательстве к агрессивной войне. Само появление таких законодательных инициатив показывает, что законодатель рассматривает подобные формы поведения как отдельный предмет регулирования. Но суд не может задним числом расширять содержание уже существующей уголовной нормы.

5.9. Чужие поездки, чужие слова и посольство
 

В обвинительном заключении подробно рассказывается об Эдике Ягелавичюсе, его поездках в Мелитополь, Старобельск и Лисичанск, его знакомых и видеозаписях. В одном из роликов он  тринадцать секунд отвечает за кадром на вопросы женщины. Но Ягелавичюс не является обвиняемым по этому делу. Как я должна защищаться от чужих поездок и тринадцати секунд чужого разговора?

Есть также эпизод с российским посольством: встречи, визы, обсуждение помощи на границе и возможного предоставления генератора для акции. Но, судя по записи телефонного разговора от 14 октября 2022 года, сотрудник посольства даже не знает, что такое «Форум добрососедства». Он спрашивает, кто звонит и откуда, предлагает обратиться к консулу и записаться по электронной почте. Мою фамилию узнаёт только после того, как я сама её называю.

Это очень странная картина для организации, которую обвинение представляет как координируемую посольством. Я не отрицаю контактов с дипломатами. Но сам факт разговора с посольством не доказывает ни координации, ни выполнения заданий.

6. Прослушивание — ещё не доказательство
 

Я признаю, что в деле имеются судебные разрешения на проведение отдельных негласных действий и прослушивание разговоров. Но разрешение прослушивать не означает, что любое услышанное автоматически доказывает преступление. В обвинительном заключении приводятся самые разные разговоры: моё сообщение дипломату «Спасибо, держитесь. Россия непобедима», обсуждение возможной кандидатуры министра сельского хозяйства, короткий разговор другого человека с женой, в котором прозвучала фраза о том, что «Эрика каркает» насчёт закрытия границы.

Суду следует оценивать не только то, что было записано, но и контекст, участников и значение разговора. Особого внимания заслуживает эпизод с FTP-сервером Дмитрия Глазкова. В период с 31 января по 28 февраля 2023 года к частному серверу негласно подключались и копировали файлы. В обвинительном заключении я не нашла ясного указания на судебное определение, которое разрешало бы именно это действие.

Прошу прокурора назвать правовое основание и соответствующее судебное решение. Если такого разрешения не было, суд должен оценить допустимость полученных материалов. Государство вправе собирать сведения в предусмотренных законом случаях. Но полномочия государственных органов не безграничны. Судебный контроль нужен именно для того, чтобы нельзя было подменить законность ссылкой на государственную безопасность.

7. Что в действительности доказывает обвинение?
 

Если собрать всё изложенное вместе, картина выглядит следующим образом. В деле есть мои телефоны, переписки, контакты, фотографии, блокноты, визитки, списки покупок, публичные выступления, поездки, разговоры с журналистами, общественными деятелями и дипломатами. Есть сведения ДГБ, в которых факты перемешаны с оценками и выводами. Есть материалы, источник которых защита не может проверить, и свидетели, которым не удалось задать вопросы.

Но где — конкретное действие, которое образует состав преступления? Где доказательство прямого умысла? Где доказательство того, что я осознавала характер и направленность своих действий именно так, как это утверждает обвинение?

Вместо этого суду предлагается сложить множество разрозненных обстоятельств и получить из них заранее заданный вывод. Но уголовный процесс — не арифметика подозрений. Десять подозрительных фотографий не становятся одним доказанным преступлением. Тысяча контактов не превращается в доказательство заговора. Шестьдесят писем спецслужбы не заменяют допрос свидетеля.

Есть латинское выражение: cogitationis poenam nemo patitur — никто не должен быть наказан за мысли. Эта формула Римского права является одним из фундаментальных принципов уголовного права: сама по себе мысль, убеждение, намерение или внутреннее отношение человека не могут служить основанием для уголовного наказания. Для уголовной ответственности необходимо наличие предусмотренного законом деяния и всех признаков состава преступления.

Человек может общаться, читать, писать, путешествовать, интересоваться политикой, выражать мнение, критиковать государство и поддерживать контакты с людьми, которые не нравятся властям. Всё это само по себе не является преступлением. Я понимаю, что государство вправе защищать свою безопасность. Но безопасность не отменяет требований закона, а обвинение не освобождается от обязанности доказывать вину.

Особенно важно, чтобы суд самостоятельно оценивал доказательства, а не принимал выводы обвинения или спецслужбы как готовую истину. Сведения ВГБ могут быть основанием для проверки, расследования и дальнейшего сбора доказательств. Но они не должны подменять собой доказательства, которые можно исследовать и оспорить в суде.

Да, любому государству нужны сторожа. Но лучшими сторожами демократии являются не те, кто никогда не ошибается и никогда не задаёт вопросов, а граждане, которые спрашивают, жалуются, снимают, не соглашаются и говорят вслух. Сторожевой пёс, который лает только по команде хозяина, — не сторож.

8. Мои просьбы к суду
 

Уважаемый суд! Я прошу Вас оценить это дело не по толщине материалов, не по количеству изъятых предметов и не по числу писем государственных учреждений. Прошу оценить содержание доказательств, их происхождение, достоверность и реальную связь с предъявленным обвинением. Прошу:
1. Дать самостоятельную оценку каждому доказательству и не подменять установление фактов выводами ВГБ.
2. Проверить, каким образом установлены авторство, источник и достоверность электронных сообщений, а также законность получения и использования цифровых материалов.
3. Оценить возможность проверки сведений ВГБ, допроса их источников и соблюдения права защиты оспаривать доказательства, положенные в основу обвинения.
4. Установить правовое основание негласного доступа к FTP-серверу и решить вопрос о допустимости полученных таким образом материалов.
5. Не считать доказательствами преступления сами по себе мои контакты, телефонные разговоры, фотографии, поездки, бытовые записи и публичные высказывания, если не установлена их конкретная связь с вменяемым деянием.
6. Вернуть мне телефон Apple iPhone 11, поскольку его содержимое уже исследовано, сам аппарат не имеет самостоятельного доказательственного значения и необходим мне для связи с дочерью.
7. Исключить из обвинительного заключения и материалов дела сведения о моей несовершеннолетней дочери, не относящиеся к предмету обвинения и затрагивающие её право на частную жизнь.

И, наконец, прошу суд дать мотивированный ответ на существенные доводы защиты и на вопросы, которые я поставила в этом выступлении.

В этом деле есть стул для свидетеля. Он пуст. Прошу суд не заполнять его номерами писем и справок. Прошу сказать, кто должен на нём сидеть, на основании чьих слов строится обвинение и почему защита лишена возможности задать этому человеку вопросы. ( «Свидетель, которого нет» — Департамент государственной безопасности, чьи справки, , не могут заменить законные доказательства, и о необходимости соблюдения принципа состязательности).

Я не прошу суд соглашаться со мной из сочувствия. Я прошу суд руководствоваться законом, доказательствами и здравым смыслом. И если после проверки всех материалов останутся сомнения, прошу помнить: сомнение — это не вина подсудимого. Это обязанность обвинения доказать обвинение, а суда — не подменять доказательства предположениями. Спасибо».