Как это было

20.09.2015

Александр Черевченко
Латвия

Александр Черевченко

Главный редактор газеты «7 секретов»

Слово средь земных тревог

Харьковские хроники

Слово средь земных тревог
  • Участники дискуссии:

    6
    10
  • Последняя реплика:

    больше месяца назад

 
В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог
Евангелие от Иоанна
 
 

Свято место
 
Этот дом был построен в конце 20-х годов по проекту архитектора Михаила Дашкевича на средства украинских писателей, заселение его началось в 1928 году. С высоты птичьего полета он выглядит как буква «С». Расположенный в самом центре Харькова на тишайшей улице Культуры, он так и называется по сей день: «писательский дом «Слово».







Хотя определение «писательский» давно уже не имеет смысла. Еще в конце 60-х — начале 70-х на него, что называется, положила глаз местная партийная и хозяйственная номенклатура. Жившим там литераторам выделялись весьма даже неплохие квартиры в новостройках, а на их место въезжали всякого рода «вожди». Старое жилье перестраивалось, оснащалось новейшей по тем временам бытовой и санитарной техникой.

Уже к середине 80-х в «писательском» доме не осталось ни одного писателя. Кто обитает там теперь — понятия не имею, последний раз в родном городе был лет десять назад. Тогда, по вполне официальным данным, трехкомнатная квартира в доме «Слово» стоила 200 тысяч американских рублей. Надо полагать, лучшее жилье принадлежало там номенклатуре г-на Януковича.

Кто обитает в нем сейчас — гадать не приходится. Свято место пусто не бывает...
 

Кровавая статистика
 
В 2008 году дом «Слово» отметил сразу два символических юбилея: 80 лет, как в нем поселились первые жильцы, и 70 лет — как почти все они были расстреляны. Харьков тогда был столицей Советской Украины, и «словянами» — так они называли себя сами — была писательская элита республики. Для нее общесоюзный 37-й год начался в 32-м.
 
Первый на Украине «террористический» процесс состоялся в Харькове 3 марта 1934 года. В подготовке убийств воторого серетаря ЦК КП/б/У Павла Постышева (расстрелян 25.02.39), председателя Совнаркома УССР Власа Чубаря (расстрелян 26.02.39)и особоуполномоченного ОГПУ в УССР Всеволода Балицкого (расстрелян 27.11.37) обвинялись писатели Олесь Досвитный, Сергей Нилинский и Остап Вишня. Вишню «помиловали» — 10 лет лагерей, остальных расстреляли.
 
В ожидании ареста покончил собой блестящий украинский поэт, прозаик и публицист Мыкола Хвыльовый. В предсмертной записке написал: «Был и остаюсь коммунистом».
 
Всего на 62 квартиры дома «Слово» приходится 33 расстрелянных писателя. Двое застрелились. 13 сосланы в лагеря.
 
С 1965 по 1971 год, до выезда в Магадан, в 35-й квартире этого дома жил и я со своей маленькой семьей.
 

«Будьмо живi та Богу мылi...»
 
Две комнаты в четырехкомнатной коммуналке были для нас с женой поистине драгоценным подарком.

До этого мы с переменным успехом снимали углы в разных районах Харькова и наконец «приземлились» во флигеле богатой усадьбы в частном секторе города Шатиловке — буквально в нескольких шагах от дома «Слово». Принадлежала усадьба бабе Маланке, торговавшей овощами и фруктами на ближайшем Сумском рынке.

Там же пивным ларьком заведовала ее дочь, которая жила отдельно от матери, в кооперативной квартире нового микрорайона Павлово поле. Маланкино хозяйство поражало своей зажиточностью — роскошный дом, сад, огород, куры, поросята...

В глубине сада распологался скрытый от посторонних глаз бетонированный льох — подземный гараж, к которому вела асфальтовая дорожка. В нем обитала принадлежавшая дочери новенькая «Волга». За год жизни во владениях Маланки я ни разу не видел, чтобы она выезжала на просторы родины чудесной.
 
Пивная царица Сумского базара, видимо, опасалась, что ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями соцсобственности) заинтересуется, из какой пены, подобно Афродите, возникло это четырехколесное чудо).
 
Ну, а флигель, в котором обитали мы с женой и крошечной дочкой, представлял собою обыкновенный сарай с одним подслеповатым окошком и печуркой, которую мы зимой топили т. н. «пламенным» углем. Печка пожирала его в неимоверных количествах, на приобретение топлива уходила примерно четвертая часть моей зарплаты корреспондента молодежной газеты.

Летом еду мы готовили на керогазе — бесшумной разновидности примуса. Вряд ли нынешняя молодежь представляет себе, как выглядел этот монстр образца 50-х — 60-х годов.

Нашел в интернете его изображение. Вот он, полюбуйтесь.



 


Несмотря на некоторые свои кулацкие замашки, баба Маланка была женщиной доброй и гостеприимной. Дочь навещала ее крайне редко, надолго никогда не задерживалась. Маланку, видимо, томило одиночество, и она была рада моим гостям — шумной компании молодых харьковских поэтов. Каждый приносил с собой то, что мог, — бутылку спиртного, какую-нибудь снедь.

Но главное — молодой задор, неиссякремый юмор, выражавшийся во взаимных беззлобных подначках, и, конечно же, новые стихи. Располагались в саду за большим дощатым столом под старой антоновкой и непременно приглашали в застолье бабу Маланку.

И первый тост — по старшинству и как хозяйке — неизменно принадлежал ей. Тост всегода был одним и тем же:
 
— Будьмо живi та богу мылi, а на всiх людей все одно не вгодиш, — торжественно провозглашала Маланка, выпивала чарку и некоторое время молча прослушивалась к нашему трепу. Затем говорила мне шепотом на ухо:
 
— Пiшлы, Сашко, по вино, а то в вас вже й выпыты нема чого.
 
И мы шли с ней в ее хату, где в коморi стояла добрая дюжина трехлитровых банок с крепким, ароматным, янтарного цвета яблочным вином.

Возвращался я с одной или двумя банками — в зависимости от настроения Мааланки. А она оставалась дома — видимо, шумное сборище не вполне трезвых поэтов в больших дозах было ей проивопоказано...
 

Под крышей дома своего
 
В конце 1964 года после выхода в свет моей второй книжки стихов «Русское море» я был принят в Союз писателей Украины и вскоре получил ордер на вселение в четырехкомнатную коммуналку дома «Слово». Мне дали две комнаты с роскошным, заплетенным диким виноградом балконом. Просторные помещения, потолки высотой 3,5 метра, телефон, наконец центр города — 15 минут неспешной ходьбы до редакции «молодежки», где я тогда работал, и до писательского клуба. О чем еще мог мечтать 22-летний поэт?
 
Несколько слов о наших соседях по «коммуналке». Одну из комнат занимала вдова поэта-фронтовика Геннадия Брежнёва. Именно Брежнёва, а не Брежнева. Дальше читатель поймет, почему я заостряю на этом внимание.
 
Умер поэт молодым в середине 50-х вследствие полученных на войне ранений. Вдовушка, которой в то время было уже под пятьдесят, делила кров и постель с омерзительным тунеядцем-альфонсом Антоном, который был вдвое ее младше. Склочная была бабенка, поэтому у нас с ней с первых же дней кстановились отношения типа «вооруженного нейтралитета».
 
В то время в Кремле уже прочно воцарился наш дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев, что было как недьзя на руку предприимчивой вдове. Бывало набирает она номер домоуправления или какого-либо другого официального учреждения и заявляет командирским тоном:
 
— Вам звонит Брежнева. Да, вы не ошиблись — Брежнева из 35-й квартиры дома номер 9 по улице Культуры. Я обращалась к вам вчера по поводу... Почему до сих пор ничего не сделано? Неприятностей хотите?
 
Такая вот наглость. И вы знаете — всякий раз срабатывало!
 
Во второй комнате обитала чета престарелых, как нам тогда казалось, евреев — Муся Наумовна и Борис Ефимович. К литературе они никакого отношения не имели.

До войны и в войну жили в Питере. В 20-е годы Борис Ефимович был нэпманом, затем часовым мастером. Он и в то время изредка ремонтировал часы частным образом — пенсия у стариков была невелика. Правда, им щедро помогала дочь — известный в Харькове врач-кардиолог. Мы с женой недоумевали: во внешности их дочери не было ничего иудейского — типичная славянка.

Позднее выяснилось, что она их приемная дочь. Борис Ефимович и Муся Наумовна в блокадном Ленинграде взяли их под свое крыло, удочерили, когда ее родители, жившие по соседству, умерли голодной смертью. Приемные родители не только спасли девочке жизнь, но и сумели дать ей высшее медицинское образование, воспитать из сироты настоящего человека.
 
Любо-дорого было послушать, как старики порой ссорились. Начинали они спор на русском, в затем в пылу переходили на идиш.
 
— Зачем ты лопнул мой стакан? — с гневом вопрошала Муся Нумовна. В ответ следовала эмоциональная тирада на языке Шолома Алейхема.
 
Наша крошечная дочь, оказавшаяся свидетелем той или какой-то другой ссоры стариков, неизменно спрашивала:
 
— Бабушка Муся, дедушка Боря, вы ругаетесь по-английски?..
 
Изредка эта славная пара просила разрешения подышать воздухом на нашем балконе — своего у них не было.
 
Расположившись в плетеных креслах, старики блаженствовали, вполголоса обсуждая что-то на идише. А прощаясь, Муся Наумовна всегда спрашивала мою жену:
 
— Инна, вы и вправду сохните здесь ваше белье?
 
Такие вот милые старики были в ту пору нашими соседями...
 
Те, кого давно уже нет
 


В те баснословно далекие 60-е годы мне в доме «Слово» посчастливилось жить и работать под одной крышей с писателями, чье творчество стало бесценным достоянием русской и украинской литературы. Вот их имена.

Владимир Добровольский. С его главной книгой — романом «Трое в серых шинелях» связана весьма харатерная для первых послевоенных лет трагикомическая история, о которой здесь стоит рассказать подробно.




 
В 1948 году этот роман был опубликован в журнале «Знамя». Написан он был в качестве ответа на книгу английского писателя Джона Бойнтона Пристли «Трое в новых костюмах», в которой рассказывалось о судьбе вернувшихся с фронта солдат, не пожелавших жить по-старому. Роман Добровольского о том, как нелегко было вписаться в мирную жизнь ребятам, ушедшим на фронт со школьной скамьи.
 

Вскоре после того, как роман был опубликован, в одной из центральных газет появилась разгромная рецензия одного из придворных критиков. В ней автор обвинялся в политической близорукости, карикатурном изображении вчерашних воинов-победителей, влившихся в ряды строителей социализма. Это была не просто рецензия — это была статья 58 Уголовного кодекса, арест, этап, колючая проволока.
 
Харьковские партийные власти незамедлительно приняли соответствующие ситуации меры. Владимир Анатольевич был исключен из ВКП(б) и Союза писателей, подвергнут остракизму на собрании коллег-литераторов. От него ушала жена Муся. Изгой сидел в одиночестве в своей опустевшей квартире на первом этаже дома «Слово» и ждал «гостей дорогих» (Осип Мандельштам).
 
Вместо них в квартиру опального писателя во главе с секретарем горкома партии буквально ворвались председатель местного отделения Соза писателей, серетарь партбюро и другие пишущие «активисты». Взахлеб, перебивая друг друга, они поздравляли ничего не понимавшего Добровольского с высочайшей оценкой его творчества самим отцом народов.
 

Случилось невероятное: товарищ Сталин, прочитав разгромную рецензию на роман молодого харьковского писателя, прочел его и собственноручно вписал фамилию автора в число лауреатов Сталинской премии.
 
Ясное дело — Добровольсккому тут же вернули партбилет и членский билет СП СССР, как ни в чем не бывало, вернулась домой жена Муся. Жизнь потекла в прежнем русле.
 
А премию, по словам свидетелей этих событий, Владимир Анатольевич от первой до последней копейки прогудел в харьковских рсторанах с друзьями-фронтовиками. Теми, кто в серых шинелях вернулся с фронта строить социализм.
 
Не знаю, насколько это отвечает истине. Сам Добровольский на этот счет предпочитал отделываться молчанием. Но однажды мы с ним забрели в ресторан Люкс на улице Сумской, и я собственными глазами видел, как старый швейцар, вытянувшись по струнке, отдавал ему честь...



Владимир Добровольский.

 
Вот имена некоторых других литераторов старшего поколения, с которыми мне в достославные 60-е годы посчастливилось жить под крышей дома «Слово».
 
Борис Котляров — прекрасный русский поэт, боевой офицер, командир взвода морской пехоты, а затем военный корреспондент газеты 18-й десантной армии «Знамя Родины». По его инициативе в начале 60-х в Харькове был создан первый в мире магазин «Поэзия», который существует по сей день, а площадь, на которой он расположен, решением горисполкома была переименова и с тех пор назвается площадь Поэзии. В 1964 году Борис Иванович дал мне рекомендацию в Союз писателей.
 
Поэт-сатирик Лев Галкин. Человек невероятно мягкий по характеру, застенчивый, скромный во всем. Мало кто знал, что в годы войны Лев Абрамович был командиром партизанской бригады в лесах Белоруссии, а после ее освобождения — командиром противотанкового истребительного полка.






О том, насколько отважен и мужествен был этот человек в годы войны, говорят его боевые награды. На моем веку Лева надевал их лишь раз — в день 20-летия Победы, 9 мая 1965 года. Помимо многочисленных медалей, в том числе партизанской и солдатской — за отвагу, — орден Боевого Красного Знамени, два ордена Красной звезды, орден Отечественной войны...
 
Знаменитый в то время детский украинский писатель Иван Багмут. Один из тринадцати жильцов дома «Слово», осужденный в 30-е годы за антисоветскую деятельность. В 1941 году, будучи в заключении, попросился на фронт, был разведчиком на Воронежском фронте, после тяжелого ранения потерял ногу.


Иван Багмут.


Его книги, особенно «Кусок пирога», «Хозяева Охотских гор», «Счастливый день суворовца Криничного» и др. пользовались заслуженной любовью юных читателей того времени. Сейчас их, увы, никто не помнит...
 
С «суворовцем Криничным» произошла любопытная история. В числе других эту книгу решено было издать в переводе в Польше. Но вот беда — в Польше имя Суворова, который в 1794 году подавил там восстание Тадеуша Костюшко, предано анафеме. Где же найти эвфемизм слову «суворовец»? В итоге книга вышла под названием «Щенслывы дзень кадета Криничнего».
 
Васыль Мысык — тончайший украинский лирик, единственный в то время переводчик поэзии с фарси. В числе тех же тринадцати «словян» отправлен на десять лет в лагеря в 1935 году. По ошибке. Огэпеушники приехали арестовывать его соседа по квартире, а того не оказалось на месте. Замели Мысыка. Как говорится, был бы человек, а статья найдется. Отмотав свою «десятку», Васыль Мысык уехал в Таджкистан, где и жил вплоть до реабилитации. В Харьков вернулся в 1958 году и поселился в той же квартире, в которой его арестовали...
 
Тишайший Леонид Юхвид. Общаясь с этим человеком, трудно было вообразить, что он — автор блистательной трагикомедии «Свадьба в Малиновке»...



Леонид Юхвид.
 


«Мой сосед объелся паюсной икрой...»
 
Вдова драматурга Ивана Днипровского — известный на Украине переводчик русской литературы Мария Пилинская, работавшая в те годы в харьковском журнале «Прапор» («Знамя»), вспоминала, как радовались новоселы дома «Слово» телефонам в каждой квартире.

Но радость была недолгой — вскоре писатели каким-то образом узнали, что все их телефоны поставлены на прослушку местным отделом ОГПУ.
 
Прослушивали телефоны «словян» в 60-е годы. 5-й, идеологический, отдел управления КГБ по Харьковской области, возглавляемый полковником Дубравой к нашей писательской организации проявлял повышенное внимание. Особенно к нам, молодым литераторам.

Впрочем, и «старики» не были им обделены. Свирепствовала цензура. Работая над этим очерком, я пролистал пять своих сбрников стихов, вышедших на Украине с 1963 по 1969 год — строчек, исковерканных цензурой в них набралось еще на один сборник...
 
У нас, молодых (Роберт Третьяков, Станислав Шумицкий, Иван Болдырев, Леонид Осадчук и др.) было такое хобби: в клубе писателей на ул. Чернышевского за биллиардом мы сочиняли всякую рифмованную белиберду на мотивы популярных эстрадных песенок.

Однажды в этом жанре решил попробывать себя известный сатирик Лев Галкин. Он сочинил текст на мелодию тогдашнего шлягера «Я хотел бы побежать за поворот»:
 

Мой сосед объелся паюсной икрой,
Мой сосед объелся паюсной икрой,
Мой сосед объелся паюсной икрой,
Когда правил нами Николай Второй.
 
Мой сосед теперь грустит по осетру,
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
И рубает кабачковую икру.
 
Пел я эту песню с килькой на губе,
. . . . . . . . . . . . . . . .
А закончил эту песню в КГБ...


 
Так и вышло. Нам, молодым своим друзьям, Лев Абрамович пропел это сочинение по телефону, и вскоре его «пригласили» туда, где, по тексту, он закончил эту песенку. Заслуженного офицера-фронтовика, уважаемого писателя, отчитывал, стыдил, учил уму-разуму щенок в лейтенантских погонах...
 
Да, в разные времена обитателям дома «Слово» затыкали рот по разному. Свинцом, лагерями, запретами печататься. И все же Слово, подобно хрупкой былинке, проростало сквозь этот бетон, звучало несмотря ни на что и находило отклиу в сердцах людей.
 
Сейчас оно на Украине замолкло. Его оглушили, ему заткнули рот сбэушники, опричники «правого сектора», поставившие вне закона любое проявление инакомыслия.

Жива ли сейчас поэзия на Украине? В сети я не нашел ни одной стихотворной строчки, которая прославляла бы «героизм» карателей АТО. Тем более в ней и намека на осуждение бездарного режима, правящего в этой несчстной стране.

А вот стихов, посвященных восставшему Донбассу, набралось уже на целый сборник. Их авторы живут и в самом центре событий, и в России, и в Казахстане, и в других странах.




 
Вспомним Николая Гумилева:
 

В оный миг, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, — тогда
солнце останавливали Словом,
Словом разрушали города.
. . . . . . . . . . . .
 
Но забыли мы, что осиянно
Только Слово средь земных тревог,
и в евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово — это Бог!
 
Мы ему поставил пределом
Скудные пределы естества.
И как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.

Подписаться на RSS рассылку
Наверх
В начало дискуссии

Еще по теме

Сергей Радченко
Литва

Сергей Радченко

Фермер-писатель

Родовое благославление

Быль

Юрий Шевцов
Беларусь

Юрий Шевцов

Директор Центра по проблемам европейской интеграции

Глянулся

По всем местным правилам

Александр Черевченко
Латвия

Александр Черевченко

Главный редактор газеты «7 секретов»

Осиротевшая Чукотка

Памяти друга

Рустем Вахитов
Россия

Рустем Вахитов

Кандидат философских наук

Азимов: неизбежность госсоциализма

Мы используем cookies-файлы, чтобы улучшить работу сайта и Ваше взаимодействие с ним. Если Вы продолжаете использовать этот сайт, вы даете IMHOCLUB разрешение на сбор и хранение cookies-файлов на вашем устройстве.