Участников Форума обвиняют в антигосударственной деятельности. Прокурор Редас Савицкас запросил следующие наказания по делу «Международного форума добрососедства»:

•    Эрике Швенчёнене — 2 года лишения свободы.
•    Казимерасу Юрайтису — 1 год и 6 месяцев лишения свободы.
•    Валерию Иванову — штраф 15 000 евро (после чего его, как гражданина РФ, видимо, ожидает депортация из страны, где он прожил большую часть своей жизни и где живет его семья. Уважаемому философу и известному гражданскому активисту — 76 лет). 

В рамках народной дипломатии Эрика и ее коллеги в 2022 г. побывали с визитом в соседней Белоруссии, где их принимал Александр Лукашенко и другие высокие лица. По возвращению домой против литовских «народных дипломатов», выступающих за мир и сотрудничество со всеми соседними странами, было возбуждено уголовное дело. 

Лидеру Форума  инкриминируется «деятельность по подрыву национальных интересов Литовской Республики». Это основной мотив данного политического спектакля с абсурдным содержанием. Человек, стремившийся к установлению добрососедских межгосударственных отношений  с Россией и Белорусией, у себя на родине обвиняется в злоумышленных антигосударственных действия. Впрочем, ведь и Иисуса Христа распяли за то, что он призывал людей любить друг друга и творить добро...

5 ноября сего года в Вильнюсском окружном суде состоялось уже 28-е заседание по данному делу, на котором Эрика Швенченене продолжила зачитывать свое последнее слово. На протяжении всех трех часов, пока она выступала в суде, судья М. Повиланскас  около 10 раз прерывал ее, ссылаясь на то, что она повторяется. На этом основании он в итоге так и не дал подсудимой закончить свою речь. Следующее заседание суда назначено на 30 ноября. С последним словом должен выступить другой фигурант — Валерий Иванов. Предлагаем сокращенный вариант заключительной речи Эрики Швенченене.

Последнее слово Эрики Швенченене 

Уважаемый суд!
В конце предыдущего заседания Вы предупредили меня, что будете прерывать выступление, если сочтёте его злоупотреблением процессуальными правами. Я услышала это предупреждение. Но хочу напомнить: последнее слово — единственная возможность подсудимого изложить суду свою позицию без допроса, вопросов и перебиваний.

Я понимаю, что моё выступление может показаться длинным. Однако дело, по которому меня судят, тоже получилось немаленьким. В нём сотни страниц, десятки писем, многочисленные справки, телефоны, диски, записи разговоров и фотографии. Поэтому я прошу суд не торопиться с выводами и хотя бы в этот последний раз выслушать меня.

Я не собираюсь пересказывать всё уголовное дело. Я хочу обратить внимание на главное: на то, что именно обвинение считает доказательствами моей вины, насколько эти материалы проверены и какую связь они имеют с конкретными действиями, которые мне вменяются.

1. Гора родила мышь

20 октября 2022 года в пять тридцать утра в моём доме в Каунасе начался обыск. Затем полицейские приехали в Езнас. Изымали телефоны, SIM-карты, карты памяти, документы, блокноты, записные книжки, визитки и самые обычные бытовые вещи.

Масштаб происходящего был впечатляющим. Но когда я читаю обвинительное заключение и вижу, что в итоге оказалось в центре внимания следствия, невольно вспоминаю латинскую поговорку Горация: parturient montes, nascetur ridiculus mus — гора родила мышь.

Особенно показательна одна деталь. Полицейские, уехав из Езнаса, забыли там часть изъятых вещей и вспомнили о них уже в дороге. Мне пришлось попросить мужа вернуть забытое сотрудникам полиции. Видимо, настолько стратегически важными были эти предметы, что их можно было просто оставить на месте.

Впоследствии обычные записи, визитки, списки покупок и телефонные контакты стали частью огромного уголовного дела. В блокнотах обнаружились записи о политических встречах, мероприятиях ассоциации, песнях и танцах, аренде помещений, общем столе и бюджете — по шесть евро на человека. Там же были бытовые заметки, телефоны адвокатов, фамилии знакомых и слова вроде «электричество», «ресурсы», «внешняя политика».

Что из этого следует? Что я вела общественную деятельность, общалась с людьми, записывала нужную информацию и занималась повседневными делами. Неужели теперь каждый блокнот общественного деятеля следует рассматривать как потенциальный план преступной организации Следствие обнаружило в моих вещах деятельность ассоциации, которую я возглавляла. Это примерно как прийти к пекарю, найти у него муку и объявить находку доказательством подозрительной хлебопекарной деятельности.

Я не утверждаю, что любой изъятый предмет автоматически должен быть возвращён или исключён из дела. Но прошу суд ответить на простой вопрос: какое конкретное доказательственное значение имеет каждый предмет и каким образом он подтверждает именно вменяемое мне преступление? Само по себе нахождение вещи в доме человека ещё не превращает её в доказательство преступления.

2. Телефонная книга — не план заговора

В деле фигурируют несколько моих телефонов. Следствие подробно перечисляет контакты, переписки, фотографии, ссылки и звонки. В одном телефоне обнаружено 3 889 звонков и 18 758 контактов. Цифры внушительные. Но что именно они доказывают? В телефонах были номера журналистов, общественных деятелей, политиков, юристов, знакомых и представителей различных организаций. Были фотографии мероприятий, переписки в Telegram и WhatsApp, ссылки на публикации, обычные бытовые сообщения.

Среди материалов, которые следствие сочло заслуживающими внимания, оказались визитки, контакты дипломатических представительств, фотографии людей на мероприятиях и даже изображение «неустановленного мужчины, разговаривающего по телефону». Неужели фотография неизвестного мужчины — это уже элемент обвинения? А если я сфотографировала человека, который просто разговаривал по телефону, что именно я этим совершила?

В материалах есть переписки, в которых обсуждаются самые обычные вопросы: ссылки на публикации, поиск информации, просьба перевести текст на литовский язык, стоимость нотариальных услуг, пополнение счёта на двадцать рублей. Есть сообщения, которые мне присылали другие люди. Есть ссылки на чужие видеозаписи и публикации. Но чужая ссылка — не моё преступное действие. Чужое мнение — не моё заявление. Чужое сообщение — не доказательство того, что я разделяю его содержание. Контакт — не деяние. Разговор — не деяние. Звонок журналиста — не деяние.

Особое место в деле занимает телефон iPhone 11. Это подарок сына ко Дню матери. Он связан с моей семьёй, с памятью о муже Гвидасе, который умер 21 марта 2023 года. Телефон нужен мне и для связи с дочерью, имеющей инвалидность. Содержимое аппарата уже извлечено и описано. Если следствие получило необходимую информацию, сам телефон больше не имеет самостоятельной доказательственной ценности. Прошу вернуть его.

Отдельно прошу обратить внимание на то, что в обвинительное заключение попала частная переписка моей несовершеннолетней дочери. Это семейный разговор матери и дочери — о газе, тревоге, возможной войне, повседневных заботах. В нём нет ничего, что могло бы оправдать превращение личной жизни ребёнка в материал уголовного обвинения.

Я просила удалить сведения о дочери из материалов дела, но не получила мотивированного ответа. Прошу суд оценить необходимость и допустимость включения этих сведений в обвинительное заключение и защитить право ребёнка на частную жизнь.

3. Когда обычная переписка становится «доказательством»

Особенно тревожит меня то, как в деле использованы электронные сообщения. Например, в материалах подробно описана переписка моей дочери со мной о покупке газа, взрыве газопровода и опасениях по поводу войны. При этом в протоколе осмотра первая строка обозначает контакт одной фамилией, а последующие сообщения приписываются другому лицу — мне.

Я просила объяснить, каким образом установлены отправитель, номер телефона, учётная запись, устройство и местонахождение человека в момент отправки сообщений. Но ясного ответа не получила.

Возникает странная логика: сообщения считаются отправленными из Беларуси, потому что я якобы находилась там; а моё нахождение там подтверждается тем, что сообщения якобы отправлены оттуда. Получается замкнутый круг. Если сообщения писала не я, почему не расследовалось возможное использование моего имени? Если писала я, то каким образом это достоверно установлено, учитывая противоречия в обозначении контакта?

Семейный разговор о газе и тревоге — это не преступление. Даже если человек ошибся в прогнозах, ошибочный прогноз не становится уголовным деянием.

В деле есть и другие электронные материалы: письма, шаблоны документов, логотипы, записи, ссылки. В одном из протоколов следствие прямо указало, что содержание писем для расследования значения не имеет. Но если содержание не имеет значения, зачем тогда эти письма включены в уголовное дело? Получается своеобразная цифровая постановка: важен не смысл, а сам факт наличия электронного следа.

Я прошу суд помнить: электронная информация должна быть не просто обнаружена, но и надлежащим образом проверена. Необходимо установить её источник, автора, целостность, контекст и связь с конкретным обвинением.

4. Диски, записи и количество вместо содержания
 

В обвинительном заключении перечислены десятки CD и DVD-дисков — всего 73 носителя. На них находятся письма, банковские выписки, расшифровки разговоров, материалы обысков у меня и других лиц. Но количество носителей само по себе ничего не доказывает.

В латинском праве есть выражение: testimonia ponderantur, non numerantur — доказательства взвешиваются, а не подсчитываются. Можно перечислить семьдесят три диска, три тысячи звонков, тысячи контактов и десятки фотографий. Но суду необходимо установить, что именно содержится в этих материалах и какое отношение они имеют к обвинению.

Иначе уголовное дело превращается в соревнование объёмов: у кого больше страниц, тот и убедительнее. Видеозаписи, публичные выступления, публикации и ссылки также должны оцениваться по содержанию и контексту. В частности, в деле есть моя публичная видеозапись, в которой я рассказываю о допросе, критикую действия следствия и говорю о невозвращённых вещах.

Я не отказываюсь от своих слов. Но критика следствия, даже резкая и неприятная для него, сама по себе не является преступлением. Право не свидетельствовать против себя и не содействовать собственному обвинению не должно превращаться в отягчающее обстоятельство.

Я вправе критиковать государственные органы, не соглашаться с их действиями и говорить об этом публично. То, что моя критика кому-то не нравится или кажется несправедливой, ещё не делает её уголовно наказуемой.

5. Свидетель, которого нет
 

Теперь я перехожу к главной опоре обвинения — сведениям Департамента государственной безопасности Литвы, ДГБ. В обвинительном заключении неоднократно приводятся письма и справки этой службы. Их выводы фактически становятся основой обвинительной версии. ДГБ не только сообщает сведения, но и делает выводы о моих намерениях, осведомлённости и роли: что я якобы «непосредственно и сознательно содействовала», «осознавала», участвовала в «целевой информационной операции» и сознательно отбирала определённые материалы.

Но кто именно установил эти обстоятельства? На основании каких фактов? Кто проверял источники? И почему защита не может задать вопросы тем, кто подготовил эти выводы?

В суде есть место для свидетеля. Но самого свидетеля нет. Я не ставлю под сомнение необходимость существования разведывательных и контрразведывательных служб. Государству нужны люди, которые занимаются безопасностью. Вопрос в другом: каким образом сведения спецслужбы превращаются в доказательства в уголовном процессе и как защита может проверить их достоверность?

В деле перечислено более шестидесяти писем ВГБ. Значительная часть этих документов появилась уже после начала расследования и проведения обысков. Есть и более ранние материалы. Но суду необходимо установить, что именно служба знала до начала уголовного преследования, что узнала позднее и на каких источниках основаны её выводы.

Особенно важен вопрос о встрече в Министерстве иностранных дел Беларуси. В одном из писем ДГБ описывается содержание закрытой части встречи, на которой министр якобы изложил интересы Беларуси. Письмо датировано спустя две недели после события.

Кто находился в закрытом помещении? Откуда служба получила сведения? Кто был источником? Можно ли проверить его слова? Защита не должна быть вынуждена принимать на веру информацию только потому, что она изложена в документе с грифом или подготовлена государственным органом.

ДГБ также ссылается на сведения иностранных партнёров. Свидетель Юрайтис рассказывал, что на вопрос об источниках информации ему отвечали: сведения поступают от союзников, которым доверяют. Но доверие одной службы к другой не заменяет судебной проверки. Защита не знает, какие выводы сделаны литовскими сотрудниками, какие получены от иностранных партнёров и на каких первичных данных всё это основано. Справка спецслужбы не может сама себя подтверждать.
Окончание следует.